«Жизнь Как Перформанс» — арт-группировка, существующая в Нижнем Тагиле уже пять лет. Продуктивные художники ежедневно творят в уральском стиле, разрабатывают свой язык общения с улицами и следуют амбициозной цели превращения города в арт-объект. Автор «Второй Ветки» прожил один день вместе с загадочными райтерами и попробовал на вкус «современное провинциальное искусство»

Часть 1. Завод

Препарировать Нижний Тагил мы начали с индустриальной мекки города — завода. Когда-то, согласно легенде, здесь разливали свежайшее собачье молоко. Сегодня через зияющие дыры разбитых окон воет лютый ветер, а случайные гости чувствуют себя героями фильмов Тарковского из-за облупившейся краски на стенах и ржавой арматуры.

ЖКП не оставили осиротевший завод и принялись за превращение разрушенного здания в свою личную галерею.

На такой выставке никогда не будет вернисажа с опытным экскурсоводом и стайкой слушателей. Сюда можно зайти в любое время и созерцать новое городское искусство в его естественной среде обитания.

Мы получили авторские комментарии, которые можно увидеть под фотографиями в галерее.

Часть 2. Улица

ЖКП медленно, но упорно захватывает Нижний Тагил своим уличным искусством.

Город превращается в арт-объект, а наши герои предстают партизанами, подчиняющими себе улицу хулиганскими методами. Здесь у стен есть глаза, уши, руки, ноги и свой голос. Гаражи разговаривают строчками из блатных песен, Толик и Кролик танцуют свой странный танец, а вязь трещин загадочно улыбается и подмигивает случайным прохожим. Эти рисунки не нуждаются в описании, они просты, наивны и немного грубы, как тагильский пролетариат.

Если долго смотреть в улицу, улица начинает смотреть в тебя.

Часть 3. Кухня

Кухня — святое место для русского человека, вечно занятого поисками неуловимой истины. На кухне русского художника эта мысль возведена в абсолют.

Здесь рождаются идеи, разливается по кружкам горячий чай, а концентрация объектов искусства на квадратный метр превышает все мыслимые пределы.

За душевными кухонными разговорами мы попытались найти то самое зерно истины, движущую силу наших героев, превращающую жизнь в перформанс.

Об Урале и теории искажения

А: Мы стараемся изучить Урал во времени и пространстве. Недавно начали ходить в коллектив «Тагильская слобода» — петь фольклорные песни. Там такие традиционные тётушки в народных костюмах, которые собирают этническую информацию. Летом специально едут в деревни, общаются с бабушками, собирают информацию по костюмам, игрушке, архитектуре и музыке, а потом сами выступают.

Мы, в свою очередь, внедрились в этот коллектив, где черпаем информацию и вдохновение. Когда мы были в Гамбурге этой зимой, то пели европейцам колядки на Рождество. А я ведь раньше даже боялась петь на публике.

Я родилась в Качканаре, где русская народная составляющая отсутствовала. Качканар — молодой город, а мои родственники —первостроители, они совсем другая молодежь, которая на вечорках не была и в деревнях песни не пела.

А сейчас я вижу, какой он — Урал. Какая тут есть культура. Хотя для меня с детства существовал только город, завод и руда.

В: А еще у нас есть теория искажения. Искажение появляется при движении с юга Свердловской области на север и воздействует на мозг таким образом, что как бы что-то с тобой происходит, и ты погружаешься в эту стихию. В природу. Темные леса, горы пушистые. На севере это еще сильнее чувствуется.

Чем дальше едешь, тем мощнее искажение. Как будто ты не понимаешь чего-то. Как будто всё в порядке, но… Сначала люди просто чувствуют депрессию. Это красиво, но это очень меланхоличная красота. Заставляет думать много.

А: Я думаю, что наша история тесно связана с другим, древним мифом. На Урале же очень много гор, руды — в этом месте меняется магнитное поле. В Качканаре говорят, что на горе стрелка компаса совсем не на север показывает.

Мы пытаемся питаться этим искажением, не воспринимать его негативно, преобразовывать в положительную энергию.

В: Урал для нас — это такое полезное ископаемое, одно из многих. Конечно, мы черпаем не только из природы. Вся окружающая культура нас вдохновляет. Меня и новости вдохновляют. Еще рабочие люди, потому что любая работа важна. Мы стараемся говорить об искусстве их же способами  — работой с металлом, деревом, чтобы людям понятно было.

Таким способом мы пытаемся донести нашу тему. На самом деле, мы даже не пытаемся донести. Мы просто делаем, а люди сами находятся.

ЖКП это

АНЯ
ВИТАЛИК
КСЮША
ЛЕША

О художниках

В: Мы любим людей, которые любят саму работу, искусство, а не двигаются ради хайпа. Чтобы не быть художником только ради названия. Но, если уж они так назвались — мы принимаем этих людей как художников, у них свой стиль.

Нам интересно общаться с авторами из других городов России. Но также интересно с людьми обычными общаться на улице, с мужиками, тетеньками, дяденьками.

А: Вот сейчас с граффитчиками тоже общаемся, ортодоксальными, настоящими. Мы пытаемся сводить интересные темы. У нас была выставка уличного искусства в местном музее, так мы пригласили «Тагильскую слободу», они пели народные песни, и тут же наши постеры висели, стритарт. У меня появилось много работ в духе «Народного уличного искусства» — коровка на молокозаводе, например, или люди, пляшущие в народных костюмах.

О себе

А: Мы ищем, пытаемся преобразовывать. И людям показать, что Тагил стоит ценить. Смысл жить, и не любить своё место?

В: Сначала воспринимали нашу деятельность как экспедицию. Есть, скажем, Тагил, и в данный момент мы сюда засланы. Сами собой. Мы должны здесь что-то выполнить. Но конкретного события, которое бы обозначило конец нашей экспедиции, нет.

Лично я живу мечтой доказать практикой, что в Тагиле, или любом другом провинциальном городе, может родиться реально хорошее передовое искусство.

Сейчас думают, что всё произрастает и выращивается только в столице. Я хочу, чтобы такое чудо произошло здесь.

Мы изучаем способы завлечь людей. Может, должен появиться какой-нибудь городской сумасшедший, вокруг которого начнется обрастание культурой. Как старик Букашкин, например. Я верю, что мы в провинции сделаем что-нибудь ох**нно новое.

Л: На самом деле, мы и городские художники, с администрацией работаем, выполняем коммерческие заказы. Но тут же ночью можем пойти делать стритарт. Эти две части нашей деятельности пока не разрываются. Мы можем расписать дом на заказ и тут же пойти рисовать стритарт. Выставки, тусовки на кухне, организация концертов, легальное и нелегальное искусство.

Это всё — жизнь. И она — как перформанс.

О популярности

А: В Тагиле мы не так известны, как в других городах.

Здесь о нас знают активисты города. Когда мы ходили на «Ночь городских сообществ», то встретились с незнакомыми людьми — там собрались местные театралы, музыканты, предприниматели, художники. И они уже знали о нашем творчестве.

Но мы не популяризаторы искусства, мы — искатели нового.

Первые годы мы закрывались от СМИ, вообще ни с кем не встречались. Сейчас мы перестали прятаться, но сами известности не ищем. Люди, которые интересуются культурой Нижнего Тагила, рано или поздно сами нас находят.

Если бы мы изначально пошли по такому пути, то и наше творчество было бы другим. Появилась бы цензура. А нам было важно в обход этого открыть свою площадку — Кубиву.

О «Кубиве»

«Кубива» — это мастерская, выставочное пространство и концертная площадка. А еще это авангардная галерея современного искусства, гараж и стиль жизни. Это место, где каждый может побыть настоящим — немного диким, немного потерянным, но от этого еще более прекрасным.

Л: «Кубива» — она как эта кухня, только больше.

В: Мы просто хотели всегда быть вместе. Мы жили на квартире с друзьями-художниками, и там постоянно собиралось человек по 20. Все понимали, что квартира уже не вмещает в себя столько. Хоть она и была большая, но не было места развернуться, на скейте покататься, порисовать.

Долго искали помещение. Изначально мы вообще искали место для жизни. Рассматривали индустриальные места, типа нашего завода, только благоустроенные. Думали сделать галерею и жить прямо там же. Но в итоге мы отпустили эту идею.

А потом в газете нашелся чувака, который сдает гараж. Пустой чистый гараж, в котором не было вообще ничего. Мы провели свет, построили комнаты, вентиляцию, лестницу, второй этаж, и стали делать галерею.

Мы как мох. Проникли в помещение и начали обрастать.

Каждая наша выставка — определенное состояние. Мы работали и в определенный момент понимали, что если оставить всё, как есть — будет ох**нная выставка. Из этого родилась идея о том, что нужно не просто оформлять экспозицию каких-то конкретных художников, а преобразовывать мастерскую до определенного состояния.

А: На первую выставку пришло очень много людей, она прямо взорвала Тагил. Пришли студенты с худграфа, преподаватели, с желающими из Екатеринбурга целый автобус. Все были в шоке. Потому что в Тагиле до этого вообще не было никакого современного искусства.

В: На зиму мы построили рампу для скейтов и раскрасили ее под алтарь. Типа он упал, а на нём катаются. Рисунок постепенно стёрся, и рампа стала выглядеть как фреска, которой тысяча лет. На таких примерах видно, как время материализуется в искусстве. Мы потом её сняли и выставили уже на стене.

Участвовали в Уральской Биеннале два года назад, «Кубива» стала параллельной площадкой, для которой мы сделали огромный музыкальный инструмент. В Тагиле нам пожертвовали старые гармошки, пианино, аккордеоны, гитары, и мы собрали из этого огромную инсталляцию. Винтовая лестница, вся в музыкальных инструментах.

На открытии была жесть. После того, как почти все уже уехали, остались только мы и немецкие художники. Все собрались, и началась лютая пати.

А: В какую-то минуту я залезла наверх, посмотрела на всех, и поняла, что именно сейчас какой-то апогей тусовки. В этот момент все, кто находился в зале, не сговариваясь начали орать.

Такая безумная атмосфера, в которой все смогли раскрепоститься, кто там умеет-не умеет на публике петь, было абсолютно без разницы. Это такое движение толпы сумасшедшее. Шаманские танцы.

О своей церкви

В: У нас была серия выставок — что-то вроде государственных институтов, переделанных для художников. Мы размышляли над тем, что было бы, если художники, например, сделают свою церковь, больницу или школу.

В ГЦСИ мы делали «Школу» и «Улицу», до этого в Культурном транзите — «Больницу».  «Церковь» мы создали закрытой.

Для того, чтобы люди не приходили и не оскорблялись. Нам такое не нужно. Мы просто хотим делать искусство. Красивое, ох**нное, четкое, без всяких стереотипов. И если нам нельзя об этом говорить открыто — окей, мы сделаем изначально закрытый проект.

А: На самом деле у нас был один случайный зритель. Какой-то электрик в гаражах. Он мимо проходил, и мы его пригласили на открытие. Мы там всё по правилам организовали, музыку играли, провели экскурсию для него.

Л: Да, это была такая трансформация церкви, но с юмором. Традиционная церковь же тоже стебется последнее время, ракету «Сатана» освящает, например. И мы подумали, что мы тоже можем как художники создать такой китч на китч.

В: Наша церковь должна быть с долей юмора. Со своими особенными ритуалами для художников. Идея не в том, что нужно менять ту церковь, что есть. Мы ее уважаем, но мы делаем другую интерпретацию, для себя, без лишних зрителей.

В: Вообще, мы работаем и для себя, и для других. Это равноценно. Если бы мы работали только для себя, мы бы не занимались документацией, не работали с общественным институтами.

О русском и зарубежном искусстве

А: Ездили с Виталиком в Германию, сделали там несколько проектов. Целый месяц путешествовали. Жили у знакомых художников.

В: Всем очень интересно русское искусство. Они понимают, что именно у нас в данный момент сконцентрирована сила.

А: Разговаривали с немецким профессором, и он много говорил о том, что европейское искусство нацелено на форму, на эстетизацию, а русское искусство — оно больше с жизнью соприкасается. Как раз из-за того, что у нас много барьеров.

Наши художники больше говорят о жизни и идеях, чем о форме и дизайне.

В: Я считаю, что вот Тагилу не хватает именно искусства формы. Это тоже очень важно, потому что людям, особенно в маленьких городах, нужно сначала эстетически получить какое-то удовлетворение, а потом они уже будут за смысл залипать. Изначально, понимание искусства всё равно идет через красоту.

Вот поставим мы во дворе здесь просто дизайн, скульптуру, без идеи — это будет вызывать у людей какую-то реакцию. Пускай у бабушек негативную, а вот у детей будет вызывать интерес, поворачивать механизмы в голове, воспитывать эстетику.

В Европе это уже есть, поэтому им теперь хочется расп**дяев жестких, Джи Джи Аллена, еще кого-нибудь.

Мы не презираем форму, но в стритарте не стремимся достичь идеального изображения. Над формой мы размышляем дома, делая, например, «Уральскую игрушку».

Л: Время диктует нам то, что нужно быть агрессивным, супермобильным, быстрым, не пытаться делать ничего долговечного. Это отражается во всём. От мелочей, до больших вещей. Эта стихийность нашей жизни, как будто мы все спасаемся.

Построили такой, знаете, временный шалашик, потусили денёк и погнали дальше.

Как и наше искусство.

Фото: Анастасия Лапшина