«Партия Мертвых» — это уверенность в завтрашнем дне и уникальный политический проект, ведь членство в партии гарантировано абсолютно каждому. «Мертвые сейчас самые честные, самые решительные, самые отчаянные» — отмечает сильные стороны партийных художник и основатель движения Максим Евстропов.

Питерские «мертвяки» потихоньку формировались еще с арт-группы {родина} (ныне почившей). За почти два года своего существования партия успела принять участие в нескольких шествиях и митингах, провести научную конференцию «поминки по родине», международный фестиваль экологического искусства «Расти и гний» и разложить вождя на 9 стадий, после чего познакомились с такими распространенными российскими перформативными практиками, как задержания и судебные процессы.

О жизни в мире ином поговорили с основателем самой перспективной партии России Максимом Евстроповым. Некроактивизм, анархо-смерть, трупополитика и прочие занятные вещи в нашем новом материале.

Текст: Яна Нохрина

Иллюстрации: Соня Смовж

На фото: Максим Евстропов

Свобода, равенство, смерть: о партийной организации и слове мертвых

Партия мертвых — это доведение до предела идеи политического союза, ну или вообще сообщества. Я люблю называть ее «анархической партией», хотя это и звучит как оксюморон, наподобие «анархического государства», недавно выдуманного ФСБшниками. Меня часто спрашивают, не собираюсь ли я куда-нибудь там баллотироваться, но я не стремлюсь к тому, чтобы партия мертвых получила какой-то официальный статус, поскольку наша партия не признает ни одно из существующих государств (ни одно из несуществующих, впрочем, тоже). Я довольствуюсь уже тем обстоятельством, что партия мертвых самая большая в мире (свыше 100 миллиардов участников и участниц). Мне также кажется, что идея партии как политической организации в целом устарела, а в так называемой «политической» системе России так и вообще себя дискредитировала: сейчас здесь существуют только псевдопартии, поскольку политика в РФ давно уже выродилась в псевдополитику. Все парламентские «партии» в РФ по большому счету просто паразиты, живущие за госбюджет. Мертвые партии, партии трупов.

Партия мертвых не только самая большая, но и самая горизонтальная в мире — поскольку среди мертвых нет никого мертвее. Поэтому партийная структура, если она вообще есть, совершенно горизонтальна и неиерархична. Устава у нашей партии нет, есть только проект устава — который, наверное, так и останется проектом, поскольку я совершенно не представляю процедуры его утверждения. Организационные связи между участниками и участницами партии, если они вообще есть, носят случайный характер. Организационных взносов никто не платит и не собирает.

Что касается участия в партии, то для мертвых оно является необходимым (партию мертвых составляют все мертвые), а для живых оно свободно, то есть кто угодно живой / живая в любой момент может вступить в партию или выйти из нее, если это не противоречит ее принципам, обозначенным в проекте устава как «свобода, равенство, смерть» («liberté, egalité, mortalité»). Правда, такой порядок вступления в партию кажется людям слишком абстрактным и ни к чему не обязывающим, поэтому в какой-то момент я все-таки пошел на поводу у желания чего-то более ощутимого и магически-действенного и стал делать всем желающим партбилеты, заодно занося их имена в специальную книгу мертвых. Эта книга играет роль медиума (чтобы мертвые знали о вновь вступивших), хотя, впрочем, была случайно подобрана мной на улице. Еще касательно партбилетов действует такое правило, что любой партбилет считается настоящим, даже поддельный.

Также до сих пор все участники и участницы акций партии считаются тем самым вступающими в нее. Таким манером угодил в партию и Пахом, это произошло в Берлине на концерте Студии Неосознанной Музыки. Пахом держал в руках один из наших черепов, лупил им себя по голове, что-то вещал, затем отключился в углу и был накрыт плакатом «the dead are awesome». Ну и в целом экстрасенсам как-то полагается поддерживать связь с миром мертвых, хотя мы и выступаем против претензий живых на какой-то привилегированный доступ к этому миру.


Основная задача нашей партии — дать слово мертвым как самой большой и самой исключенной социальной группе. Без этого просто не будет никакой справедливости.


Причем нужно сделать так, чтобы мертвые говорили сами, минуя всяких посредников. С этим связана также критическая функция нашей партии — мы выступаем против всяких попыток присвоить голоса мертвых и говорить за них, будь то политика, религия, или что-нибудь еще. Никто не обладает преимущественным правом говорить от лица мертвых. В этом отношении речи политиков о том, что мертвые-де поддерживают какую-нибудь великую империю, или какое-нибудь великое национальное государство, или еще какую-нибудь великую поебень — эти речи не более истинны, чем мое заявление о том, что воля мертвых состоит в уничтожении всех государств.

Еще одна задача нашей партии носит вполне традиционный характер: напоминать мертвым, что они мертвы. Этот мотив встречается и в египетской, и в тибетской книге мертвых: только что умершему или умершей надлежит постоянно напоминать о том, что он_а умер_ла. О своей смерти можно узнать только от кого-то другого. Слишком многое на сегодняшней «политической» сцене — уже труп, но ещё не знает об этом.

Партия мертвых — это этико-политический проект в форме художественного. Все эти вещи (сделать так, чтобы мертвые заговорили, и т.д.) кажутся безумными или дико смешными, хотя когда я говорю о смерти и мертвых, я имею в виду реальную смерть и реальных умерших. Что касается политических амбиций, то я жажду, конечно, мировой анархо-некро-революции. Ну и в целом за некрополитикой будущее, на мой взгляд. Она во многом пересекается с эко-политикой и феминизмом, а эти движения уже сейчас во многом определяют наше ближайшее будущее. Партия мертвых также выступает за гендерное равенство, а также за равенство и солидарность человеческих и нечеловеческих агентов.

Об идеи создания партии

Все началось с «бессмертного полка». В какой-то момент он стал внушать мне ужас. Совершенно дежурное, стадное даже мероприятие (все так делают — и я так сделаю), при этом люди вытаскивают на улицу мертвецов, не отдавая себе отчет в том, что это, собственно, мертвецы. Как если бы трупы нарядили в военную форму. В целом у современного российского милитаристско-патриотического косплея как-то атрофировано чувство реальности: все горазды поразмахивать оружием, при этом благодушно забывая, что смысл оружия — убивать или ранить людей. Мне совершенно не нравится и милитаризм бессмертного полка, и то обстоятельство, что эта изначально низовая инициатива в итоге была подмята под себя государством.

Будучи в Томске (который считается одним из мест рождения бессмертного полка) я придумал ответную акцию — шествие с одинаковыми черепами на палочках. Это было ещё до партии мертвых, акция так и не была реализована, но черепа с тех пор стали неотъемлемым атрибутом всех партийных мероприятий. Это наши «ветераны», мы с ними гуляем, путешествуем, показываем им выставки и т.п. И сейчас, когда я это пишу, я везу с собой несколько черепов в Москву.

Мы давно уже находимся в зоне риска, хотя, пока была активна {родина} и делала много вещей довольно вызывающих, нам как-то везло. Дарью арестовывали однажды, и то это не была собственно акция {родины}. Ну и в целом нам никогда не нравилось отрабатывать сценарий «акция — задержание — медиарезонанс», этот путь казался нам тупиковым — для нас, напротив, было важно, чтобы никого не поймали. Как бы то ни было, мрачные аресты, штрафы, преследования начались в 2018. Чувствуешь себя выброшенным из привычного порядка вещей (хотя и так не был особо в него интегрирован), и вместе с тем отчетливо понимаешь, насколько этот порядок фашистский (хотя и это вроде как тоже всегда было понятно). Ну и жизнь твоя сокращается до текущего дня, до здесь и сейчас, когда нужно переждать, убежать и укрыться. Ну а некроатмосфера для меня привычное дело, давно в ней живу.


Акции партии мертвых изначально были позитивными: мертвые более раскрепощены, чем живые, им можно уже ничего не бояться, и даже вообще обойтись без всяких метафор.


Самым ярким мероприятием мне до сих пор представляется наш первый публичный выход — появление колонны мертвецов на первомайской демонстрации в 2017. Тогда еще партия была совершенно виртуальной, но на мой призыв присоединиться к некро-колонне неожиданно откликнулось довольно много людей. Ещё, наверное, стоит сказать, что 1 мая — чуть ли не единственный день в году (во всяком случае, в Петербурге), когда даже самые маргинальные политические силы обретают видимость, хотя и тут уже бывают исключения (на демонстрацию не пускают ЛГБТ-активисто_к, зато пускают фашистов). Для мертвых это тоже чуть ли не единственный день, когда они (все еще) могут выйти на улицу свободно. Впрочем, на следующем первомае как раз и случился наш первый арест: Варю Михайлову задержали с картиной «9 стадий разложения вождя». Ещё довольно ярким воспоминанием для меня стала антивоенная акция мертвецов на 23 февраля 2018 в Томске. Там же в целом ничего не происходит, как и во многих других регионах, никакой политической жизни в строгом смысле слова вообще нет. И тут внезапно появляются какие-то мертвецы. С тех пор в Томске действует своя партийная ячейка, которая до сих пор время от времени напоминает о себе.

Меланхолия, тоска, бессилие и прочие мрачные политические аффекты были излюбленной темой {родины}, при этом родинские акции обладали терапевтическим эффектом, мы прорабатывали травму. А вот акции партии мертвых изначально были позитивными: мертвые более раскрепощены, чем живые, им можно уже ничего не бояться, и даже вообще обойтись без всяких метафор.

Возможно, в какой-то момент партия мертвых мне надоест, но пока что она открывает для меня разные неожиданные и веселые горизонты, в том числе концептуальные. Ну и партия все же важна для меня не столько в теоретическом, сколько в практическом плане: это этико-политический проект, и меня тут вдохновляет скорее идея справедливости.

О Русской смерти

Я вижу прямую связь между российской «политикой» и «русской смертью». Политика в РФ сегодня — это, по сути, некрополитика, все россияне или россиянки уже в каком-то смысле мертвы. Альтернатива, которую предлагает любимый диктатор: попасть в рай или просто сдохнуть — по сути, никакой альтернативой не является.

С одной стороны, смерть не имеет и даже не должна иметь никакой локальной привязки (смерть — это развязывание), и в этом отношении безразлично, где умереть. С другой стороны, жуть «русской смерти» как раз в этой её неустранимой локальности, будто бы даже смерть не избавляет тебя от России, которая, как известно, убивает. Сама по себе смерть нейтральна, но способ умирания или гибели может, конечно, иметь какую-то региональную окраску. «Русская смерть» для меня это смерть с каким-то вопиющим безразличием — как к тому обстоятельству, что умирает кто-то, так и к тому обстоятельству, что кто-то умирает. Эта смерть не освобождает от сна / страдания / рабства, и, в каком-то смысле, это смерть уже мертвого — в этом ее незначительность, незаметность, но и вездесущесть тоже.

Был как-то забавный случай: мои подруги, активистки партии сделали видеоперформанс «Русская смерть» о смерти Путина, а паблик «Русская смерть» на них обиделся — дескать, зачем берете наше название (как будто «русскую смерть» можно приватизировать!), и вообще, мол, у нас никакой политики — чисто экзистенциальная тоска. Но для меня связь этих вещей очевидна: безразличие «русской смерти» напрямую коррелирует с политической беспомощностью россиян.


Мне нравится движение death-positive, у него довольно много точек соприкосновения с партией мёртвых, но у нас всё же другая задача: не примирять живых со смертью, а дать слово мёртвым.


В целом я думаю, что экзистенциальное неотделимо от политического, и все сугубо личные и сокровенные вещи, такие как смерть и самоубийство, имеют также политическое измерение. «Право на смерть» вообще одна из тех точек, вокруг которых выстраивается вся современная политика. Прежде всего, с этим правом связана революция. И, кстати, один из наших лозунгов — «за свободную и бесплатную смерть для всех!».

О юношеской депрессии, новокузнецком маньяке и детях

Я родился и вырос в Новокузнецке, мое детство пришлось на 90-е, когда этот город был криминальной столицей, и смерть / мертвое встречались довольно часто. Вообще это довольно странный, больной город. Я жил там в одном большом панельном доме вместе с маньяком Спесивцевым, убившим десятки человек. В юности у меня была тяжелейшая депрессия, я переживал что-то вроде смерти при жизни. С другой стороны, смерть как тема или как поле всегда привлекала меня и в искусстве, и в философии. Я могу здесь очень много всего сказать, назвать массу имен, но ограничусь сейчас лишь двумя. Это советский писатель Андрей Платонов и французский писатель Морис Бланшо. Они оба меня в свое время глубоко впечатлили. В каком-то отношении они до сих пор определяют концептуальное поле партии. Оба были одержимы смертью и в то же время идеей некой борьбы — то ли за отмену смерти, то ли за право на смерть.

Дети относятся к нашим акциям в целом позитивно, старшая уже чувствует себя мертвячкой, а младший пока ещё слишком молод, но ему все нравится.

Однажды, в пору своей юношеской депрессии, я вдруг отчетливо понял, что смерть — есть что-то предельно далекое от меня. В каком-то отношении это ощущение остается со мной до сих пор. Еще в силу какой-то неустранимой наивности смерть представлялась мне чем-то наподобие встречи, поэтому когда я думал о собственной смерти, я полагал, что кто-то или что-то меня убьет. Но сейчас не знаю.

Скорее всего, я просто сдохну.