Мирон Цовнир запечатлел самых диких и прекрасных личностей, которые заправляли городскими низами до и после падения Берлинской стены. «Вторая Ветка» публикует адаптированный текст одного из любимейших изданий — Dazed

Цовнир — икона андеграунда — провел жизнь рассказывая о существующих на окраинах отбросах; были ли это публикации об опасной сексуальной энергии Нью-Йоркских гетто или ужасающем положении российских бездомных. Цовнир — это оракул, чьи монохромные кадры переносят зрителей в миры, которые обычно скрыты от посторонних глаз. Именно за это писатель Терри Саутен и провозгласил Мирона «радикальным поэтом фотографии».

Berlin Noir (дословно «Берлинский нуар»), последняя книга немецкого фотографа, отображает его андеграундные поиски и представляет собой огромную ретроспективу субкультурных отбросов одноименного города. Альбом состоит из фотографий, которые были сделаны в период с 1978 по 2016 год. Он продолжает работу, начатую Цовниром в NYC RIP («Покойся с миром, Нью-Йорк), и воспевает оду городским чужакам.

Мир, отображенный линзой Мирона Цовнира, — это грязь, дикость, сексуальность и шок, существующие вне времени.

Чтобы отметить релиз книги, мы поговорили с Цовниром о постоянно существующей угрозе прихода капиталистов в городские гетто, жизни без художественного компромисса и о том, почему фотограф любит черно-белые кадры сильнее цветных.

Некоторые фотографии “Berlin Noir” были сделаны в 1978 году. Почему ты решил собирать и публиковать ретроспективу города только сейчас?

Мирон Цовнир: Эта книга вышла после Down and Out in Moscow («Без бабла в Москве») и NYC RIP. Она стала третьей монографией, которую я опубликовал в Pogo Books. До этого мои фотокниги представляли собой солянку из секса, жестокости, нищеты, одиночества и эксгибиционизма. Так было до тех пор, пока я отсканировал все негативы и не осознал, как много особенных фотографий я сделал. Эти работы отражали города совершенно уникальным образом — как современники тех посторонних, потерянных и отверженных людей, что жили там. Они показывали атмосферу и сцены городской жизни, которые не встретишь в официальных путеводителях, показывали дух времени и энергию, которая не была видимой, о которой не хотелось знать. В случае с Berlin Noir, это также отражает и переходный процесс между двумя мирами: до и после падения стены.

Я рассказываю истории, которые никто бы не предал огласке

Что, по твоему мнению, делает город своеобразной меккой для приверженцев субкультур и нонконформистов?

Есть множество причин. Я не хочу начинать с “самого начала” или с двадцатых годов, когда такие большие города как Лондон, Париж, Нью-Йорк и Лос Анджелес стали периодически привлекать неформалов, бунтарей и мечтателей всех мастей.

Но когда эти города уже были захвачены капиталистами, Берлин по-прежнему оставался за стеной, за которую не могли попасть иностранные инвесторы и капиталистические спекулянты.  Он был раем для уклоняющихся от призыва в армию, анархистов, маргиналов и наркоманов. Рабочих мест было в достатке, и все, кто не любили тяжело трудиться, спокойно выживали. Альтернативная культурная среда цвела, потому что ей не приходилось соревноваться с мэйнстримом.  Никакой уважающий себя человек тогда не хотел жить в Кройцберге, Нойкельне или в Веддинге.

Прошло уже 30 лет, а субкультуры все еще держат превосходство. Я имею в виду баланс установленной культуры и новых самобытных сил, которые наполняют город свежими необыкновенными идеями, видениями, концепциями и точками зрения. Или, проще говоря, способа жизни.

В этом и суть вопроса — в каком другом городе художник-нонконформист сможет выжить без ущерба для смысла его работ? Или без погони за неоплачиваемой работой, которая отвлекает его от настоящей цели в жизни, даже если она — всего лишь иллюзия? В каком другом крупном городе может быть столько забавных, придурковатых альтернативных клубов, обеспечивающих отдых по разумным ценам? Но Берлин становится жестче, беднее и дороже, и это только вопрос времени — когда он станет таким же циничным и недоступным, как любой другой крупный город.

Был ли у тебя какой-то особый план или схема поиска персонажей и историй, или ты натыкался на них случайно?

Не было ни схемы, ни плана. С самого начала я следовал только собственным интересами и симпатиям. Я пробовал свои силы на разных должностях вроде дворецкого, бармена и вышибалы в ночном клубе, работника на стройке, писателя, телохранителя, грузчика — и я, по большей части, жил в бедных районах. Мне не приходилось специально искать интересных личностей, а когда я всё-таки искал — проблем не было. Как будто бы меня сопровождал Вергилий.

Ты опубликовал книгу “NYC RIP” несколько лет назад. Она тоже отражала жизнь городских низов. Как можно сопоставить эти два города с позиции субкультур?

Я знаю только Нью-Йорк восьмидесятых. И в ту пору это был самый захватывающий город в мире — космополитичный и безумный, открытый экспериментальным идеям и концепциям, разражающийся альтернативой, искусством и сексуальной энергией, сшибающей все табу и лимиты. Больше, чем Лондон, Берлин или любой другой крупный город.

Но, конечно, это изменилось и Нью-Йорк проиграл Берлину.

В Берлине субкультура все еще энергична и жива, в то время как в Нью-Йорке ты должен быть признанным и успешным, если хочешь иметь квартиру или студию. Ты толпишься вместе с людьми и теряешь свою творческую концентрацию в попытках выжить. В Берлине по-прежнему много художников, музыкантов и исполнителей, которые создают сами себя без лобби, обязательств или коммерческих зависимостей. Меньшинство из них коммерчески успешно и признано галереями, музеями или коллекционерами.

Независимо от тематики ты отдавал почтение монохромным фотографиям. Почему?

Полагаю, что черный и белый заставляют работать воображение сильнее. Они удалены от мира и для меня более загадочные и интригующие. Я вырос в черно-белом мире газет, журналов и телевидения. Все мои любимые фотографы и режиссеры работали в черно-белой гамме. Я мечтаю в черно-белом. Я люблю черно-белую гамму больше цветной.

Твои работы сфокусированы на тех, кто выброшен за грань — хотели они того или нет. Видишь ли ты себя неким представителем тех, чьи иначе никто никогда бы и не услышал?

Да, возможно, я рассказываю людям об определенных ситуациях, но не думаю, что имею настолько сильное влияние. Внимание к моим работам по-прежнему ограничено по сравнению с трудами других со стороны СМИ. Много ли существует фильмов, картин или фотографии, которые бы заставили человека покинуть удобный диван и изменить стереотипы, взгляды и этические ценности привычной жизни? Приятно думать, что твои работы имеют большое влияние, но я не считаю, что это влияние действительно существует — если ты не пишешь книги вроде “Капитала” или “Библии”. Но да, я рассказываю истории, которые не были бы услышаны.

Перевод: Анастасия Васильева