Нижний Тагил, проспект Мира. Обычная хрущевка в центре города. В подъезде унылого цвета стены и почтовые ящики. Старая квартира, где сохранилась ванная комната с загадочным окошечком в кухню и крашеный деревянный пол. Здесь живут в окружении котов Бори и Жоры художница Алиса Горшенина и ее муж Сергей. Алиса недавно вернулась из Москвы, где на ВДНХ открылась ее персональная выставка «Уральская шкура». Эта выставка — приз художницы за победу в конкурсе «Взлет» в направлении «мода». Выставка — своеобразная ретроспектива творчества. На ней представлена большая часть работ художницы: от графики, которой она увлекалась во время учебы на худграфе в тагильском Педагогическом институте, до объемных текстильных вещей: маски, сумки и части тела человека. Алиса не ищет темы для творчества. Ее работы, как и у знаменитой мексиканской художницы Фриды Кало — это итог личных переживаний, воспоминаний детства, снов.

Алиса Горшенина родилась в деревне Якшина Свердловская области, что с татарского переводится как «хорошо». Хорошо было далеко не всегда, но именно это и подтолкнуло девушку рисовать, а затем и шить.

Автор «Второй Ветки» напросился к Алисе в гости в квартиру-мастерскую: поговорить о пути провинциального художника, работах и немного помучать котов.

Фрида Кало

«Я пишу себя потому, что много времени провожу в одиночестве, и потому, что являюсь той темой, которую знаю лучше всего»

Алиса Горшенина

«Я не могу рассуждать на темы, которые меня не касаются. Мои работы — это всегда личное, например, сон страшный приснился»

Каждый день до десятого класса меня ждали унижения и побои

В 6 лет я с родителями переехала в Нижний Тагил. Мы очень часто переезжали из одного района в другой, мне приходилось менять школы. В последней меня совсем не приняли. Я была новенькая, тощая, да еще с кудрявой челкой. Каждый день до десятого класса меня ждало унижение и побои. У меня не было инстинкта самосохранения — я очень любила высказываться, но не понимала, что меня потом за это побьют. Вернее, я понимала, но моя же честь была задета. Потом побои просто вошли в привычку у определенной части класса.

Так вышло, что старшее поколение набедокурило, и у нас не было наследственной квартиры ни с папиной, ни с маминой сторон. В это время мы жили на Вагонке (район Уралвагонзавода в Нижнем Тагиле, можно сравнить с Уралмашем в Екатеринбурге — при. ред.) в квартире моего брата, которого мама усыновила, когда его мать — моя тетя — умерла. Он сел в тюрьму, а когда вышел, сказал: «Я продаю квартиру, уходите». Мы думали, что это все общее, раз мы семья. У нас были проблемы с деньгами, пропиской. Мы переехали  к отцу в кузницу. Кузница — это огромный амбар из двух «комнат». Одна была полностью занята папиным оборудованием — печка, наковальня, инструменты. Вторая «комната» — черный от сажи склад без окон с гигантской железной дверью. Мы привезли сюда свои пожитки, папа буквально за неделю сделал умывальник и душ. Я помню — тогда училась в одиннадцатом классе — каждое утро забывала, что у нас пол в саже. Просыпаюсь и встаю голыми ногами на грязный пол, опаздываю в школу — оттираю ноги, а сажа еще плохо оттирается. Успевала только ко второму-третьему уроку. В школе спрашивали, почему постоянно опаздываю, а как мне им объяснить?

Каждое утро забывала, что у нас пол в саже

Я любила читать, рисовать, но я связывала это в одно — искусство. А где в Тагиле искусство?

Я хотела стать космонавтом. Я даже подала онлайн-заявку. Потом почитала, что придется изучать технические предметы, например, устройство корабля. Это оказалось не так поэтично, как я себе представляла, решила подождать, пока туристов будут пускать на борт.

Я любила читать, рисовать, но я связывала это в одно — искусство. А где в Тагиле искусство? У нас есть худграф в Педагогическом институте и колледж прикладного искусства и дизайна. Я зашла на худграф, на первом этаже сидела собака, я подумала — прекрасная атмосфера. И решила поступать.

Я думала, что буду художником-иллюстратором. Правда, уже тогда у меня были не реалистичные, а искаженные лица. Однажды вечером я пришла в общежитие, на кровати лежал белый кусок ткани и нитки, я не поняла — это кто-то оставил или что? Я села и сшила белую голову с красными щеками по своей иллюстрации — получилась брошка. Так, я начала шить. Через неделю я сшила голову в два раза больше а, потом маску. Как будто мои иллюстрации ожили.

В университете преподают классических художников, максимум — импрессиониста Матисса. Когда я начинала заниматься текстилем, я думала, что я что-то новое открыла, что еще никто не называл текстильные вещи искусством. У меня была эйфория. Это были счастливые моменты в моей жизни. Я стала изучать и поняла, что таких художников очень много, и я ничего нового не открыла. Я решила — раз мне комфортно выражать себя так, то я должна это делать, даже если возникают визуальные повторения. Это не страшно, это означает, что есть какие-то параллельные мысли, которые возникают даже спустя годы. Текстиль — это тот материал, с помощью которого можно максимально передать то, что я чувствую.

Текстиль — это тот материал, с помощью которого можно максимально передать то, что я чувствую.

В последнее время мне очень важно внедрять в творческую деятельность своих родителей, потому что во многих моих работах я рассуждаю на тему семьи, детства, воспоминаний из прошлого. Практически все, что я делаю — это воспоминания. Я не очень сильно могу питаться от сегодняшнего существования. Перед тем, чтобы создать работы и их показать, мне нужно туда что-то положить. Положить из того, что со мной сейчас происходит я не могу. Выставочная деятельность — интересно, но меня это не вдохновляет.

Практически все, что я делаю — это воспоминания

У меня папа хорошо рисует. Он рисовал динозавров, необычных существ, космос. Мне кажется, я так и не научилась рисовать, как отец. Один раз в детстве он посмотрел мою папку с рисунками и сказал: «Здесь есть только один достойный рисунок. Остальное все было». Я так и не поняла, какой из них достойный. Тогда я обиделась. А сейчас могу ему объяснить — это нормально, что визуально кардинально нового нет. Сейчас в искусстве важнее показать это сквозь свою личность.

Я на Урале не ставлю городских границ. Мне важнее сказать в целом об Урале, а не именно о Нижнем Тагиле. Я даже ВКонтакте поменяла в графе «город» Тагил на свое месторождение — деревню Якшина. Я не позиционирую себя как «тагильская художница». В Тагиле я на дне. Я не выставляюсь, не взаимодействую с местными музеями и галереями, не участвую в Биеннале (Уральская индустриальная биеннале современного искусства — прим.ред.) у себя в городе.

Была глобальная идея того, что в Тагиле надо показывать искусство, чтобы город ассоциировался не только с заводами.

В 2015 году у нас была большая тусовка — несколько арт-групп: «ЖКП», «Лаборатория событий» и «SECONDHAND», в которой я состояла. Была глобальная идея того, что в Тагиле надо показывать искусство, чтобы город ассоциировался не только с заводами. Это было общее веянье, а потом я из него выпала. Я пошла по другому пути. Мне не хочется, чтобы меня рассматривали в контексте тагильских художников или уральских. Рассматривайте просто личность.

Мне кажется, школы современного искусства убивают современное искусство — там учат алгоритму. В Москве много школ современного искусства. Некоторые могут подмять это под себя, понимают, что все равно надо мыслить по-своему. А некоторые прямо идут по выстроенному коридору: ты — классный московский художник, делаешь концептуальные работы.

После окончания тагильского худграфа я поступила на бюджет в Москву в «Свободные мастерские». Сходила на одно занятие и уехала. На самом деле — я испугалась. Я не была готова к Москве, к одиночеству. Но до сих пор горжусь, что уехала. Важно не использовать любую возможность — можно говорить «нет» и важно говорить «нет». Я сказала: «Нет, это не мое».

Лучше в провинции быть художником, чем в Москве. Тут такая ужасная почва, работается прекрасно.

Маски

Маски — это отсылки к детству. Я родилась в деревне, там очень плотно соблюдали традиции, какие-то были выдуманные, какие-то настоящие. В праздник Коляды нас детей наряжали в сумасшедшие костюмы и маски, мы ходили по деревне и пели: «Пришла Коляда, отворяй ворота». Эти воспоминания преломились сквозь мое взросление и иногда выплывают в виде таких масок.

Мне не нравится, когда объект сам по себе выставлен. Например, я сшила маску, повесила на стену и все. Мне нравится, когда видно, как маска до этого жила; какие ситуации с ней происходили. У моих масок много сюжетных фотографий. Но мы с фотографом не придумываем заранее историю, все происходит интуитивно в момент процесса.

Органы

Бабушка в детстве рассказывала, что люди состоят из тканей. Она говорила про эпителиальную и другие ткани организма человека. А я буквально это восприняла — пыталась потыкать себя иголкой, но потом пошла в школу и поняла, что бабушка имела в виду.

Части, которые можно на лицо надеть — губы, ухо, глаз — я воспринимаю их как маски. Третий глаз, ухо — это все равно прикрытие.

Мягкотелость

Это одна из последних работ — мой автопортрет. В последнее время я езжу по разным городам, выставляюсь. Темы детства, семьи от меня сейчас далеко. Самое обидное, что я стремилась к выставкам и поездкам, а когда их получила — разочаровалась.

В сказке «Крошечка-Хаврошечка» у старшей дочери было три глаза, и она все видела. Я тоже все вижу — где недочеты, где меня обманули, но ничего не могу сделать. Я как калека: обездвиженный человек, он понимает, что за ним плохо ухаживают, но ничего ни сделать, ни сказать не может.

Художники зачастую — искалеченные души

Очень много в том, что я делаю интуитивного. Не бывает так, что я придумала проект и так плотно работаю над ним. Возникает спонтанная идея, ее быстро надо достать из себя — иначе меня будет словно разрывать на части. Я очень быстро шью — буквально два вечера.

Мне очень важно тесно взаимодействовать с тем, что я делаю. Манипулировать объектом посредством своего тела. Когда объект отстранен от меня — это совсем другая картина.

Художники зачастую — искалеченные души. Я думаю, что современное искусство в первую очередь — это проблематика. Мне очень нравится художники, которые в своих работах раскрывают личную проблематику. Общечеловеческая проблематика в работах мне не очень импонирует, я считаю таких художников не совсем искренними.

В моих работах тоже есть вымысел, но этот вымысел я переношу в категорию личной мифологии, то есть все равно мои мысли. Мне важно не то, насколько понравились мои работы визуально, а поверили мне или нет.